Калькулятор расчета монолитного плитного фундамента тут obystroy.com
Как снять комнату в коммунальной квартире здесь
Дренажная система водоотвода вокруг фундамента - stroidom-shop.ru

Поэтические размышления Валерия Белянского.

Жизнь одна и смерть одна

*  *  *

              Сергею Васильеву

На балконе качается чье-то трико

Под февральским пронзительным ветром.

Умирать неохота, а жить – нелегко

Здесь, где каждый вопрос – без ответа.

 

Если в ранние сумерки думать о том,

Как неласковы здешние ночи,

То легко ощутить себя вдруг стариком

С вытекающим прочим.

 

Да и так залихватская эта зима

Насверлила отверстий

И свистит без гармонии и без ума

От реки до предместий.

 

Ничего, поплотнее уткнись в воротник,

Так бывает на свете.

Ты ведь знаешь об этом и даже привык

Опираться на ветер.

 

У прохожего лишь попроси огонька,

И покажется снова:

Все в порядке, пока не скудеет рука

С зажигалкой грошовой.

* * *

Никакая вещь не пропадает даром,

Каждая вещь пропадает со смыслом,

Как тогда, на ночном шоссе под Краснодаром,

Обрывок вялотекущей мысли.

 

Я рассуждаю о новом, грущу о старом,

Восхищаюсь усыпанной звездами высью,

И дышит в лицо история своим перегаром,

И таится вечность встревоженной рысью.

 

Жизнь то холодит морозцем, то накрывает кумаром,

Смерть то и дело кажет свою мордашку лисью,

И никакая вещь не пропадает даром,

Пока твоя судьба осенней паутинкою виснет.

* * *

Внутреннее устройство этого мира,

Оно, как ждущая капремонта квартира:

Капает с потолка

И хочется топленого молока.

 

Внутреннее устройство этого мира,

Кажется куском засохшего сыра:

Крепкое, со слезой,

А где-то тронуто бирюзой.

 

Внутреннее устройство этого мира,

Похоже на осень: ветрено, неспокойно и сыро,

Плесень на гамаке,

И ты, свернувшийся в уголке.

 

Внутреннее устройство этого мира,

Словно бы ржавая ветхость шарнира:

Еще подвижное, но скрипит

И в каждом звуке – горечь и стыд.

 

Внутреннее устройство этого мира,

Смахивает на зычный крик бригадира:

Сразу – хватать, бежать,

Двигаться, твою мать!

 

Внутреннее устройство этого мира –

Затаившаяся до времени мортира,

Грозная в тишине,

Повернутая ко мне.

* * *

Жизнь одна и смерть одна,

Проживаем все до дна,

До подкладки, до покрышки,

До дешевого вина.

 

Город полон кипятком,

Словно чайник со свистком.

Гул взбесившегося пара

Где-то там под потолком.

 

Нас обнимет пустота,

Поцелует нас в уста,

Выдаст нам по карамельке

И заклеит полость рта.

 

Все, приехал, вышел срок,

Привязали номерок

И в мертвецкой положили

Так, чтоб ноги на восток.

 

Грязной лампочки накал

Освещает твой оскал,

Где-то плачет безнадежно

Та, которую ласкал.

* * *

За заброшенной деревней

В недрах пойменных лесов

Затаился сумрак древний

Эхом смолкших голосов.

 

Говорят, там город сложен

И разрушен тьмой веков.

Там прохожий осторожен,

Не тревожит мертвяков.

 

Только местный «археолог»,

Самодур и неофит,

Землю роет, матом кроет

Тех, кто издали глядит.

 

У него кирка с лопатой,

Громкий чайник со свистком,

И что с ними он, что с матом,

Управляется легко.

 

Весь райцентр за ним страдает,

Крутит пальцем у виска.

Бойкий бизнес угасает –

Магазин и три ларька.

 

Что он ищет, в чем заноза,

Где подхвачен этот грипп?

Под каким таким наркозом

Матерится, аж охрип?

 

На своем убитом джипе

До райцентра – и назад.

Что-то возит, матом сыпет.

И какой азарт в глазах!

 

Сколько страсти, сколько силы!

Ведь говорено ему:

Нет там никакой могилы,

Все старанья ни к чему.

 

Отродясь никто не строил

Городов на тех местах.

Этот, знай, лишь матом кроет

И все роет, аж зачах.

 

Ночью – чай с костра, лежалый

Мочит хлеб, глядит во тьму.

Как хотите, а пожалуй,

Я завидую ему.

* * *

И едем мы в мягких вагонах,

И видим белье на балконах.

И эти балконы с бельем

Потом порастают быльем.

 

А те, кто белье это сушат,

Никак нашу жизнь не нарушат.

Оставшись от нас в стороне,

Они растворятся в стране.

 

С бескрайним ее окоемом,

С обильным ее черноземом,

Где предки безмолвно лежат,

Где листья под ветром шуршат.

 

Где наша судьба прорастает,

Где светлое горе витает,

Где горькая радость грустит,

Где каждый десятый – убит.

 

И все мы скорбим над распятым,

И каждый – расчислен десятым,

И каждый бубнит про свое,

И реет с балконов белье.

* * *

Александр Иванович Корейко

В темноте сидит на берегу.

Головой владеет тюбетейка,

Шелест волн и больше ни гу-гу.

 

Александр Иванович Корейко

Затаился и ведет подсчет.

На примете каждая копейка,

А душа тоскует и поет.

 

Легкий бриз дыхание доносит

До его редеющих седин.

Где-то там хвостом плеснула Зося,

Только он по-прежнему один.

 

Впереди маячит телогрейка,

Труд ударный, Беломор-канал.

Александр Иванович Корейко

Миллион достал и всех достал.

 

Он жует творог, боится стейка,

Он не курит, не глядит в стакан.

Александр Иванович Корейко,

На хрена тебе твой чемодан?

 

Зашипи волна, в бокал налей-ка

Молодого, вздорного вина!

Не шути с судьбой, дурак Корейко!

Ведь она действительно одна.

 

Засмеялась в сердце канарейка,

Разрывая сердце на куски.

Александр Иванович Корейко

Бесится и воет от тоски.

 

Он добыл заветные купюры,

А судьба разменяна на медь.

Остается только умереть,

Получив печать регистратуры.

 

Простатит, лото, малосемейка:

Старческие скорбные дела –

Жизнь уходит, гражданин Корейко,

Бабочкой вспорхнула и ушла.

 

Зарастет репейником могила,

И никто не постоит, скорбя.

Что же, Александр Иваныч, было

В этот промежуток у тебя?

 

Что ты вспомнил, взгляд последний бросив,

С чем ушел туда, где – ничего?

Разве только, как смеялась Зося…

Что ж, мой друг, довольно и того.

* * *

Лежат забеленные крыши,

Безмолвны стылые дома.

Ко всем карнизам, аркам, нишам

Льнет бакалейная зима.

 

Ее забавы беспощадны,

Ее забота тяжела,

И льется свет ее лампадный

По обе стороны стекла.

 

Растерянный, сдается город

На милость позабытых стуж,

И медленно вползает холод

В извилины унылых душ.

 

До отвращенья надоевший,

Снег сыплет каждый божий день.

Так мужичонка овдовевший

Летит по жизни, словно тень.

 

Так безалаберный подросток

В избытке непрожитых лет

Несется через перекресток

На беспощадный красный цвет.

 

И мне б лететь за ним.

Да где там!

Ни силы, ни желанья нет…

И наконец-то белым светом

Стал персональный белый свет.

В ПОЕЗДЕ МОСКВА – БАКУ, НАБЛЮДАЯ С СЕРГЕЕМ ВАСИЛЬЕВЫМ

          ИЗ ОКНА КУПЕ ЗАРОСЛИ ЛОХА СЕРЕБРИСТОГО

На столе от завтрака ни крохи,

За окном произрастают лохи,

Лохи на них смотрят из окна.

В Дагестане, где-то посередке,

Выпив по бутылке местной водки,

Маемся – ни отдыха, ни сна.

 

Нитью от фрюштюка до обеда

Тянется неспешная беседа

О любви, России, о себе.

Все про неудачи да невзгоды,

Про перемещения народов,

Все, как ни крути, а о судьбе.

 

Степь да степь… Дорога, как дорога.

Словно между дьяволом и богом

Мы повисли в горькой пустоте.

Все скулим, а надо-то немного,

Ведь давно уже, скажи Серега,

Всех простил распятый на кресте.

 

* * *

 

Вешалка в истерике стучит

По трясущейся вагонной стенке,

Утомленный водкою храпит

Друг, по-детски подогнув коленки.

 

Он лишен доспехов всех и лат

Защищающей его гордыни,

Он теперь ни в чем не виноват,

Никогда – доселе и отныне.

 

Сладко спится под колесный стук,

Сдобренный пластмассовой синкопой.

Горестно посвистывает друг,

Повернувшись к миру тощей попой.

 

Он проснется, сплющенным лицом

Горькую действительность осудит.

Никогда он не был подлецом,

Значит горьким пьяницею будет.

* * *

Неуклюжая строчка легла в тетрадь.

Так и буду биться теперь над ней,

Подгонять, выравнивать, поправлять,

А она – все вычурней, все сложней.

 

А друзьям прочту, и Брыксина – промолчит,

А Ерохин в восторженной похвале

Вновь зайдется, и я испытаю стыд

Капитана на тонущем корабле.

 

Так зачем же, скажи мне, зачем опять

Эта пытка вечная над листком,

Эта ручка бойкая и тетрадь,

Этот стыд кромешный и в горле ком?

 

Вот и я не знаю, но вновь сижу

За столом – полуночным дурачком

И с надеждой висельника вожу

Затрапезной ручкою над листком.

Материалы предоставлены при поддержке Волгоградского отделения Союза Писателей РФ.

 

 

 

Добавить комментарий